«Десятилетние проститутки стояли вдоль улицы». Сооснователь «Города без наркотиков» — о выживании в 2000-х

— Оказалось, приемный сын хранил героин в комнате моей дочери. То есть я боролся с ними, а у меня торговали дома. Мы выгнали его. Он проколол две своих квартиры, в 33 года умер от СПИДа.

Андрей Санников — поэт, бывший телеведущий. Его авторская программа «Земля Санникова» была посвящена проблеме наркотиков, которые заполонили в конце в 1990-х и начале 2000-х не только Екатеринбург, но и другие города. Он — один из основателей «Города без наркотиков». Когда он пришел туда, ему было 38 лет.

В апреле этого года ему исполняется 65 лет. Андрей Санников рассказал Е1.RU о своем взгляде на фонд, о противоречивых и малозаконных методах работы и о том, почему некоторые из них применяются по сей день, хотя явно попадают под статьи Уголовного кодекса. Интервью вышло откровенным, но часть острых моментов из истории «Города без наркотиков» в публикацию не вошла по просьбе нашего героя. Он и фонд сейчас живут другой жизнью, и ни мы, ни он не оправдываем того, что было 20 лет назад, но молчать об этом неправильно.

— Андрей Юрьевич, как вы попали в «Город без наркотиков»?

— В середине 1990-х я воцерковился, уехал из Екатеринбурга, работал церковным плотником, потом директором большой церковно-приходской школы, вернулся в Екатеринбург, пришел работать на телевидение, на «10 канал». В 1999 году мне предложили присоединиться к команде фонда. Это были Андрей Кабанов и Женя Ройзман*.

Фонд в том виде, в каком он стал известен всей стране, только начал свою работу. До этого он занимался альтернативной повесткой: не колись, посмотри, сколько интересного: спорт, секции. Им руководили другие люди. И вот я с камерой приехал с Дюшей (Кабановым) на улицу Щорса. Там я увидел десятки 10–12-летних проституток, как они стояли вдоль улицы, садились в машины, вываливались из машин. Мне говорят: «Хочешь посмотреть, где они проставляются?» И вот на той же улице перед магазином — палисадник. В кустах было то место.

Эти девочки ложились в эту лунку, «вмазывались», а потом из какого-то детского чувства прекрасного не выбрасывали шприцы, а ставили вот так вокруг, рядами, в землю. Тут меня выключило, я ничего не видел, не слышал. Шок.

Пришел в себя и не верю, не понимаю. Думаю: сдохну, но буду противостоять этому. Я стал ездить с камерой, снимать задержания наркоторговцев, наблюдения. Стала выходить моя программа «Земля Санникова», параллельно — программа «Наркотеррор». Как-то мы провели два дня в строящемся доме напротив цыганского дворца.

Много было съемок с высоток, объективом на «длинном фокусе». Удалось заснять, как каждый день к наркодворцам в четко определенное время приезжают милицейские машины, как сотрудникам передают деньги.

Еще интересный эпизод: как-то рядом с особняком мамы Розы (прозвище Розы Бардиновой‑Оглы, которая в 1990‑е годы была одной из ключевых фигур наркобизнеса Екатеринбурга. — Прим. ред.) остановилась «Газель». Как бы сломалась. Водитель вышел, копался в моторе, ругался с кем-то по телефону, потом ушел. А в кузове стояла огромная коробка, и в ней — включенная камера. Кто приезжал к маме Розе, как передавали — всё удалось зафиксировать. Всё это мы выпустили. Вся страна тогда ошалела от увиденного.

— В какой-то момент у фонда испортились отношения с силовиками, с УБОПом в частности. В чем причина, на ваш взгляд?

— В то время группы влиятельных силовиков стали частью организованной преступности — оседлали денежные потоки от наркоторговли и незаконной миграции. Не все правоохранители, конечно. Было много среди них и очень порядочных людей.

В 2001 году меня похитили. Мы узнали, что силовики готовят провокацию: через забор нашего ребцентра на Изоплите должны перебросить труп. Потом начнется штурм, при обыске обнаружат труп и героин, они 800 граммов героина везли с собой. Мы получили информацию, во сколько и откуда будет выезжать их «Газель».

Приехали с камерой, поехали за этой «Газелью». Она стала петлять, выехала к ресторану «Каспий», дальше подъехали еще машины с бойцами, нас блокировали. Мы остановились, выбежали мужики в балаклавах, нам прокололи колёса, выбили стекла, меня вытянули, повезли на Основинскую (в управление по борьбе с организованной преступностью. — Прим. ред.)

До сих пор помню, врача звали Нина Александровна. Они зашли со мной к ней в кабинет. Говорят: «Освидетельствуйте, что на нем нет повреждений». Она: «Не буду!» Я прошу врача записать, диктую: «Марина (жена), я в травмпункте, меня собираются вывозить за город». Продиктовал номер телефона Маринин. Мужики как кинутся к врачу, хотели забрать записку, а она не отдала.

Дальше меня возили по городу, всё время по рации: «Мы спалились, куда его, что делать?» Отвезли под утро в райотдел на ЖБИ, отдали телефон, сняли наручники. Потом вся наша толпа фондовская туда приехала и моя жена. Спустя время узнал от этих же парней в балаклавах, что был приказ меня ликвидировать, а официально объявить, что, освидетельствовав, отпустили домой.

— Против вас ведь возбуждали уголовные дела. Чем они закончились?

— Да, много уголовных дел: за клевету в отношении сотрудников правоохранительных органов, за разжигание межнациональной розни… Я тогда выпустил страшную передачу о таджикских мигрантах, которых в то время в городе было 150 тысяч. Мы вели скрытые съемки на 4-й овощебазе, сделали интервью с самими мигрантами, показывали изъятие героина центнерами из двойного дна овощных КАМАЗов, разоткровенничалась и диаспора.

Потом началось: федеральные каналы начали дублировать, мигрантов-наркоторговцев задержали. Тогда посол России в Таджикистане Максим Пешков (внук Алексея Максимовича Горького) вступился за гонимую диаспору, даже приезжал к Росселю (Эдуард Россель, губернатор Свердловской области в 1995–2009 годах. — Прим. ред.).

Потом случилось вот что. Мне рассказали, что во время рабочей встречи Владимира Путина с Рахмоновым (президент Таджикистана Эмомали Рахмон. — Прим. ред.) на нас пожаловались, что в Екатеринбурге якобы лютые гонения на мигрантов из Таджикистана и Санников разжигает. И ровно через 12 дней после этой встречи были закрыты все 12 уголовных дел против меня. Чудеса!

— Примерно в 2006 году мы встречались с вами, приезжали снимать ваш мужской ребцентр на Изоплите. Некоторые парни были прикованы наручниками. Вы были всегда открыты, не скрывали такого. Спросили тогда: страшно тут?

— Да, ребцентр — это тяжелое место, не контактный зоопарк.

— Все эти люди находились там добровольно?

— Не все. Многих в скотском состоянии привозили доведенные до ручки отцы или избитые матери. Или друзья родителей. Семья сдавала и брала на себя ответственность, в том числе уголовную. Когда мы работали в те годы, у нас обязательно был поручитель, близкий родственник, который, давайте закавычим это слово, «сдавал» на реабилитацию. Он подписывал соглашение, что принимает на себя юридическую ответственность, просит удерживать психически тяжелобольного человека до момента окончания реабилитации. Были, конечно, и те, кто приходил сам: «Помогите». Многие сами пришли.

— Вот недавно к нам в редакцию Е1.RU написал бывший пленник, как он сам уверяет, одного из ребцентров (беседа была еще до встречи с реабилитантом и последовавшей за этим серии публикаций про скандалы в клинике «Свобода»). Пишет про насильственные захваты — похищение, удержания, истязания.

— Наркоман?

— Да, и еще букет зависимостей.

— То, что называется насильственным захватом, — это формулировка наркомана, который хотел бы, чтобы его продолжали жалеть, сочувствовать ему, чтобы ему дальше не мешали наслаждаться наркотиками безнаказанно. Пришел, посмотрел — жестко, не понравилось, обратно давайте отпускайте. Надо ли жалеть наркомана? Нет.

— Дело не в жалости или сентиментальности. Монополия на вынужденное применение силы у нас только за государством или под его контролем. По-другому быть не может.

— Значит, это дыра в законодательстве. Проблема наркоманов меня не интересует, это подонок, мертвец. Если он захочет перестать им быть, он не будет таким. Станет человеком, станет живым.

— Вы ведь понимаете: если дать возможность насилия на откуп всем, кто объявит себя борцом с наркотиками, можно в такую пропасть упасть. Решение имущественных споров, бизнес-конфликты, да что угодно можно будет спрятать за этим.

— Да, есть люди с совестью, кто хочет защитить близких, своих соотечественников от того ужаса. Но вторыми, вслед за честными, всегда приходят хитрые.

— У вас были такие случаи, когда вами пытались воспользоваться в корыстных целях? «Сдать» не наркомана?

— Нет. Человек, употребляющий наркотики, отличается. Тесты же есть! Мы всегда сталкивались с противоположным: родственники пытались их забрать. Две недели этот наркоман отлежал, посвежел, начали зарастать «колодцы» — незаживающие дырки в венах. Приезжает к нему мама. Он: «Мама, я всё понял, люблю тебя, я решил, что стану священником». Я вам сейчас рассказываю правдивую историю. Священником, ага. Мы — маме: «Не забирайте минимум год, он должен забыть этих людей, с кем кололся, эти точки». Она: «Огромное вам спасибо» — и забирает. А через неделю приходит к нам мама со сломанной рукой: сын выбил у нее похоронные.

— Издеваться, пытать зависимых — это нормально?

— Нет, конечно. Цель нахождения — физическое оздоровление, освобождение от психологической зависимости и полная смена окружения.

— Многими подобными заведениями заправляют бывшие зависимые, они получают почти неограниченную власть над другими людьми.

— Мне это понятно. Да, хорошо, когда на 30 реабилитантов — 15 сотрудников: врачей, воспитателей, персонала. Но когда их 300 человек… 300 человек, которых матери и отцы привезли в багажниках. Все реабилитанты — с тяжелой психикой, и старшие по помещению, и охрана тоже — из бывших реабилитантов. Все несут в себе агрессию, доминирование, желание хитрить.

Мы-то полагаем, что человек, сам прошедший через этот ад, понимает, что нужно, а что не нужно. Но они же не стали святыми, они могут такое вытворять! Мы были первыми, мы доверяли, поэтому прошли через такие ошибки. Слишком доверчивые, да. Хотя опыт бывших зависимых действительно можно и нужно применять. Для многих из них это может стать ресурсом, смыслом жизни.

— Ройзман* не раз говорил: главная причина наркомании — доступность наркотиков. То есть вовлечение в разные хорошие дела, спорт, разговоры про духовность проблему не решат. Вы согласны?

— У меня есть эссе по этому поводу: я полагаю, что, если бы пожирание битого стекла вызывало эйфорию, мы бы, выходя в город, видели стоящих на четвереньках блюющих окровавленным стеклом и кусками собственной плоти людей, получающих наслаждение. Это к тому, что всё равно найдут.

— Наверное, всё-таки имелась в виду молодежь, подростки с неокрепшим сознанием. Те, кто пробует первый раз…

— Это да. Если прежде это были такие замкнутые сообщества, то доступность сделала проблему массовой. Нас убеждают, что мы должны согласиться и жить с этим, с их существованием. Я раньше не мог согласиться, а сейчас пожимаю плечами.

Вот появилась в свое время Федеральная служба по контролю за оборотом наркотиков. Понимаете: по контролю за незаконным оборотом наркотиков! Когда контролируешь, ты построишь себе 17-этажный офисный центр, заведешь службы, будешь получать звания, осваивать бюджет. Может, тогда и нет цели уничтожить незаконный оборот, а?

Вообще целью должен быть не контроль, а уничтожение незаконного оборота. Знаете, меня ведь это самого коснулось, уже можно об этом говорить. Мы с женой усыновили племянника. Мать его была больна, рассеянный склероз, отец ушел, мы забрали мальчишечку к себе. Двенадцать лет, он чудесный был, вкладывались в него, в Америку возили. Устроили его учиться в юридическую академию, каждое утро он брал конспекты, уходил из дома и рассказывал нам, что учится. Мы ему вручали деньги, он учился платно. А потом я узнал, что он на учебе вообще не был много месяцев.

— Куда шли деньги?

— На героин. Я потом узнал про это. Как и то, что он героином торговал. Нам постоянно звонили какие-то люди, в квартиру заходить отказывались, он спускался к ним — и так по несколько раз в день. Я не понимал, что происходит. Потом жена сказала: нас хотят сглазить. Из дома стали пропадать столовые ложки. Странно.

А потом я в фонде спросил у Дюши: «Как понять, что в семье наркоман?» Он: «Ложки столовые исчезать начинают». Они в них героин кипятят, перед тем как впитать шприцом. Оказалось, он хранил героин в комнате нашей дочери. То есть я боролся с ними, а у меня дома торговали. Мы выгнали его, не на улицу. У него было хорошее наследство: жилье, банковский счет, машина. Он проколол эти две квартиры, в 33 года умер от СПИДа.

Я забирал тело из нищей комнаты шлакоблочного одноэтажного барака на окраине Верхней Салды, хозяйке он задолжал, не платил несколько месяцев. Хоронили его вдвоем с женой, мы да могильщики.

— Самые страшные моменты вспомните, Андрей Юрьевич?

— Мне страшно было, очень. Не за жизнь свою… а было ощущение какого-то вопящего ада, абсолютный дискомфорт. Мою дочь и жену возили до гимназии и обратно два охранника, в машине все были в бронежилетах. Жена была директором этой гимназии. В классе дочери на всех уроках сидел вооруженный охранник, второй охранник находился в коридоре перед дверями класса. На прогулках, когда мы шли шуршать с семьей осенними листьями в дендрарии, спереди и сзади шли охранники.

— Откуда охрана была?

— Дали одни хорошие люди… Очень страшно было, когда позвонила дочь: «Папа, не могу выйти, у нашей двери кто-то лежит». Я приехал, с внешней стороны двери входной — труп наркомана. Потом пытались убить жену. Поздно вечером вышла из гимназии, шла к машине, возвращалась домой. На нее напали пять человек, били по голове, изрубили лицо разбитыми бутылками. Она пришла в себя, добралась до гимназии, я приехал.

Ей делал пластическую операцию Сергей Нудельман (известный хирург, основатель центра пластической хирургии. — Прим. ред.). Он выпускник гимназии, где работала жена. Помню, привез Манечку на прием к нему: «Помогите, о деньгах не тревожьтесь». Он буквально со слезами: «Да какие тут деньги?! Я счастлив буду хоть что-то для вас сделать!» Долго собирали лицо, зашили, а через 18 дней не осталось ни швов, никаких следов. Всё идеально сделали.

А через год нападение на меня. Точно так же: темно, поздний вечер, несколько человек били арматурой, прыгали на мне. У жены после той травмы головы возникла опухоль, глиобластома, Манечка умерла от последствий того нападения. Мы заплатили за всё по полной.

— У вас есть стихи про то время?

— Вот строчки про те ощущения: «Даже если ты согласишься, никто не достигнет цели // Волки не будут сыты, овцы не будут целы». Даже если ты струсишь, ничего не изменишь, надо держаться.

— Делай что должно, и будь что будет.

— Да, я стоик. Это ведь очень важная фраза Марка Аврелия. Она не о том, что наплевать на то, что будет, не о равнодушии — она о том, что ты будешь делать правильные вещи, а в мире будут происходить те вещи, которым положено случиться. Всё будет идти своим чередом.

— Тех нападавших задержали, было расследование?

— Не хочу об этом говорить. Дальше начались события, которые меня привели к уходу из фонда. Туда пришли люди, которые стали использовать его как ресурс в своих целях. Я ушел. Запустил литературный семинар, открыл фонд «Трезвый город», который занимался незаконным алкоголем. Началась другая жизнь…

Сейчас Андрей Санников снова в фонде «Город без наркотиков».

— Я вернулся в фонд после всех важных перемен, в нем произошедших. Он сейчас представляет большое сообщество из фондов, социальных и просветительских проектов, помощи больным детям. Здесь сейчас великолепные люди и дела: Андрюша Кабанов, Тимофей Жуков, Женя Фатеев. У меня Лаборатория русской поэзии здесь, в фонде. Сейчас то, чем мы занимаемся, можно выразить одной фразой: «Сажай свой сад».

Ранее мы рассказывали, как сложилась судьба наркоторговок Татьяны Морозовской и мамы Розы, которые подсадили Екатеринбург на героин. Они 15 лет безнаказанно сбывали килограммы наркотиков, а теперь уверяют, что государству это было выгодно.

* Признан в РФ физлицом — иностранным агентом в 2022 году.