«Отрезать кусок себя, чтобы сохранить мир». Как женщины облачаются в черное и отказываются от всего ради веры

Утро в монастыре начинается так, как будто здесь заранее договорились не спешить. Шесть часов. Служба. Трапеза. Послушания. Cнова служба. Потом работа. Потом снова работа — уже в кельях, мастерских, на кухне, с детьми.

Вечернее богослужение начинается в пять и заканчивается в восемь или в девять, потом келейные занятия, короткий перерыв на бытовые дела и сон. И всё это — не как наказание, а как режим, в котором любое лишнее движение становится роскошью. Здесь нужно успеть и постирать, и починить, и почитать, и порукодельничать, и помочь престарелым матушкам, и не потерять внимание к детям.

Когда-то очень давно в Иоанно-Введенском монастыре под Тобольском жили больше 200 сестер. Сейчас всё население огромной территории — 30 монахинь и 14 детей. И каждая судьба здесь, по словам настоятельницы, — отдельная история. Корреспонденты 72.RU выслушали некоторые из них, а теперь рассказывают вам.

Еще 300 лет назад этот монастырь в поселке Прииртышском был мужским. Со временем монахов здесь становилось все меньше, а потом те, кто остались, перешли служить в Абалакский монастырь по соседству. Опустевшую обитель отдали женщинам.

На большой территории — два храма и еще шесть зданий, построенных в царские времена. На первый взгляд кажется, что здесь нет ни души. Нас встречают только несколько дворняжек, которые, по рассказам сестер, приблудились год назад, да так и решили тут остаться. Мохнатые игриво виляют хвостами и провожают нас до входа в административный корпус, где нас уже ждала игумения.

Когда я впервые ее вижу, мне почему-то становится уверенно и спокойно. Матушка, не торопясь, проходит в большой зал и мягко опускается на кресло. Она говорит тихо. А когда слушаешь ее, то ловишь себя на мысли, что губы расплываются в какой-то непривычно благостной улыбке.

Настоятельница матушка Анна говорит о своем пути без романтики и без попытки сделать из монашества красивую легенду. В Иоанно-Введенском монастыре она служит уже 18 лет. Когда-то она жила в Алматы, работала, окончила институт иностранных языков. В монастырь попала уже взрослым человеком — в 34 года.

— Никогда не верьте, если говорят, что в монастырь уходят от несбывшейся любви, от разбитых жизненных планов. Нет-нет, ничего подобного. Уходят только по любви к Богу, когда в душе своей почувствуешь просто непреодолимую тягу к такому трудному житейству — к богослужениям православным, — уверена матушка.

Для нее монашеская жизнь — это не бегство, а призвание, «жизнь по призыву Божьему». Она говорит это очень прямо, без попытки смягчить смысл. Монастырь, по словам игумении, — это место, где человек должен «оставить за порогом весь мир» и подчинить жизнь двум вещам: молитве и труду.

— Это очень тяжелый процесс, — с нажимом говорит наша собеседница. — Достаточно прийти и сказать: «Я хочу у вас жить» и попробовать жить этой жизнью. Это очень непростая жизнь, потому что приходя в монастырь, нужно отказаться от своей воли, подчинить ее добру. Мы как привыкли? Нам скажут обидное слово — мы должны ответить точно так же, таким же обидным словом. А здесь нужно, оказывается, не просто не ответить, а еще и попросить прощения. Как отрезать кусок себя, чтобы сохранить мир.

Прежде чем стать послушницей и принимать постриг, проходит не один год и не один месяц. Но потом выбор становится окончательным и отступать уже нельзя.

— Ворота открыты, любой может прийти и любой может уйти. Но только до поры до времени, пока мы не надели на себя черную одежду — в знак того, что отрекаемся от мира — и пока не принесли обеты. Конечно, были случаи, когда люди сбегали из монастыря после пострига. Ничего хорошего этих людей тогда не ждет. Монашество — это очень серьезный выбор. И горе человеку, который, подобно Иуде, предателю, предает Бога, отрекается от Него. Он сам себя лишает почти всего добра, — уверена игумения.

В монастырь под Тобольском матушка Анна приехала из Шамордино в Калужской области, где служила долгое время. Приехала она не одна. Вместе с ней сюда отправились еще две монахини — мать Варвара и ее сестра. Обе женщины на тот момент были уже в преклонном возрасте. А к Богу они пришли не так давно.

— Они с сестрой вместе стали ходить в храм. И однажды там услышали слова: «Хочешь быть совершенным — оставь всё и иди ко Мне». И решили уйти в монастырь. Пришли в храм и сказали: «Там есть семья, которая нуждается в жилье. Вот вам наша квартира, распоряжайтесь, мы сюда не вернемся». Взяли каждая по сумке, кота Умку — в сумку. Пришли на вокзал и спросили: «А куда у вас есть билеты?» Им отвечают: «До Брянска». — «Давайте нам билет». Пришли там в кафедральный собор. Их владыка увидел и говорит: «Вы кто? Откуда?» Потому что, ну, такая живописная группка — две женщины с сумками, с котом. Они говорят: «Мы в монастырь хотим». Он ответил: «Тогда поезжайте в Шамордино. Там таких берут».

Там женщины и познакомились с матушкой Анной. А после вместе их отправили трудиться в Тобольск. Одна из сестер уже скончалась, вторая, мать Варвара, до сих пор живет среди монахинь.

У монастыря своя история, длинная и неровная. Основан он в XVII веке. В 1862-м стал женским. Игумения Анна напоминает, что в XIX веке у женщин, особенно после отмены крепостного права, появлялась возможность по-настоящему выбирать религиозный путь, и женские монастыри наполнялись. Но главное, по ее словам, в другом: здесь всегда было место детям. Приюты, школы, училище для девочек духовного звания — всё это не новодел, а возвращенная традиция.

Сегодня эта традиция продолжается уже в другом виде. В монастыре живут дети, которые остались без попечения родителей, сироты и те, от кого по разным причинам отказались прежние опекуны. Матушка Анна не обходит стороной тяжелые слова: у многих из них за плечами насилие, агрессия, семейное неблагополучие.

— Мы их растим, мы их стараемся вырастить в любви, — говорит она.

И добавляет, что задача сестер — компенсировать то, чего у этих детей не было дома. Сейчас самым маленьким из них шесть лет, самой старшей — 17. Именно дети здесь, похоже, держат монастырь в особом напряжении. Сестры не просто присматривают за ними, они живут с ними почти как большая семья. Кто-то помогает с уроками, кто-то следит за режимом, кто-то успокаивает после трудного дня.

Девочки, которые выросли здесь, потом уезжают и становятся художницами, медиками, дизайнерами, химиками-экологами, ветеринарами. Мать Анна специально подчеркивает: «Не надо думать, что мы готовим завтрашних монашек». Для монастыря это принципиально. Их задача не в том, чтобы закрыть ребенка в одном сценарии, а в том, чтобы дать ему опору и отпустить дальше.

Но монастырь — это не только приют и не только богослужение. Здесь вся жизнь распадается на послушания, и каждое из них имеет свой запах, звук и материал. Есть иконописная мастерская, фарфоровая, швейная, молочная, огород, сад, скотный двор. Матушка Анна перечисляет это почти как хозяйка большого дома, где всё держится на взаимной помощи: кто-то пишет иконы, кто-то следит за детьми, кто-то занимается молочкой, кто-то шьет, кто-то работает на земле.

Отдельный мир здесь — истории женщин, которые пришли в монастырь. Мать Александра стала монахиней два года назад. Это красивая голубоглазая женщина с веснушчатым лицом. Когда она начинает говорить об иконописи, ее взгляд оживает, а на губах появляется смущенная ребячья улыбка. Она посвящает своему ремеслу, — иконописи — многие часы в перерыве от других послушаний. Работать с досками для икон непросто: каждая делается из липы — дерева податливого, но «живого», и требует внимательной подготовки.

— Икона — это как слоеный пирог. Слои один за другим накладываются, не просыхают. Главное — сосредоточиться, чтобы ничего не мешало, как на молитве, — объясняет она, показывая аккуратно выровненные доски для будущих образов.

Перед началом работы важно не только подготовить материалы — клей, краски, золото, — но и настроиться духовно. В иконописной мастерской пахнет льняным маслом, здесь в тишине рождаются образа, которые потом займут свои места в храме.

Так и она нашла свое место в тобольском монастыре — не сразу. Мать Александра говорит, что осознанно стала ходить в храм с 16 лет. Потом была художественная школа, иконописное отделение, письма старцу Кириллу Павлову, благословение. Сейчас ей 42 года. И единственное, что внешне приближает ее к этому возрасту — пряди седых волос, которые выбиваются из-под платка.

В тобольский монастырь она приехала из Кургана в 2019 году. И лишь два года назад стала монахиней. Решение было не спонтанным, а шло будто по нарастающей: сначала еще школьницей помогала на каникулах, приезжала в храм в Великий пост, потом всё больше понимала, что в обычной жизни ей тесно.

— В храме как-то сразу я почувствовала присутствие Божье, поняла, что Господь всё может, что Он сильный. Я не знаю, как это постепенно приходит, когда осознаешь, что в храме есть что-то… Как найти истину? Где правда? Вот она где, — говорит она.

И это, пожалуй, самая точная из ее фраз: будто внутри нее всё уже было устроено по-особому задолго до пострига. У матушки Александры и сама дорога к монашеству оказалась длинной. Ее мать приняла решение дочери болезненно, были истерики, слезы, стыд, что жизнь у нее не такая, как у других. Но переубедить девушку не удалось. Она просто ушла.

— Мне какая разница, кто что думает. Это мой выбор, — говорит она сейчас спокойно, как человек, который уже много лет живет внутри собственного решения.

Когда-то она была Ксенией, верующим человеком, работала с молодежью в церкви и училась на хореографа. В Тобольске, оказавшись проездом, попала в Кремль, беседовала с отцом Зосимой, получила совет приехать сюда. Приехала — и осталась. Матушка Анна вспоминает, как увидела ее впервые:

— Какая-то балеринка там порхает по огороду и так художественно поливает растения.

В этой фразе почти весь монастырь — и труд, и красота, и неожиданная легкость и радость. Ничего больше о жизни Ксении мы не узнаем. Строгое и даже суровое лицо матери Елизаветы резко меняется лишь, когда она начинает говорить о жизни монастыря и своей фарфоровой мастерской. Ее пристальный взгляд карих глаз рассеивается по огромной светлой комнате, полной всевозможных изделий из фарфора.

Мастерская, в которой она трудится, появилась по благословению матушки — не по хозяйственной необходимости, а по монастырской логике: если есть дар и есть возможность, значит, их надо поставить на службу. Мастерскую начинали с одного корпуса, потом переехали в другой, затем снова перестройка, переезд, новые окна, новые стены.

— Теперь у меня на четыре стороны свет от окон. Я зря переживала, Господь позаботился, порадовал сердце, — улыбается Елизавета.

Сам процесс в фарфоровой мастерской звучит почти как лабораторное описание, только с монастырским уклоном. Сначала формы, потом гипс, масса, глазурь, обжиг — 850 градусов для первого этапа и 1250 для фарфора. Елизавета показывает чашки, блюдца, подсвечники, колокольчики, сосуды, лампады. Говорит, что они идут и на подарки, и на ярмарки, и в церковные собрания. Часть изделий разлетается быстро. Часть уходит в конкурсные проекты. Что-то отправляли даже космонавту Олегу Артемьеву — он приезжал в 2015 году, и ему очень понравились фарфоровые безделушки ручной работы.

При этом мастерская — не отдельный мир, а часть общей монастырской жизни. Елизавета одновременно и воспитатель, и опекун детей, и мастер.

— Всё начинается с храма, с богослужения. Мы — чтецы, мы — певчие. Я несу послушание на клиросе. Занимаюсь детками… да, тяжело с ними, потому что они из разных семей, и к каждому нужно найти свой подход. Во-первых, они разновозрастные, во-вторых, у всех непростая судьба. Но когда появляются какие-то маленькие успехи, достижения, мы им радуемся, — говорит монахиня.

Последняя остановка нашей экскурсии — кухня. При входе в здание лицо обдает приятным теплом и запахом домашней еды. Тут нас встречает румяная женщина с ярко-голубыми глазами. Монахиня Филарета говорит о себе так, будто рассказывает не совсем про себя — а про ту женщину, которая осталась «до». Она несколько раз ловит себя на этом и поправляется, но потом снова соскальзывает в третье лицо — как будто прежняя жизнь действительно отделилась и существует отдельно.

— Это у Фотинии сын, — уточняет она, когда разговор заходит о семье.

И только через несколько минут становится понятно: Фотиния — это она сама до монашества. Сама Филарета родом из Казахстана. Там прошла ее прежняя жизнь — обычная, мирская, как она говорит: семья, дом, хозяйство.

— Мы и работали, и домохозяйками были, и скот держали. То есть своя жизнь была до монастыря, — говорит она. И тут же формулирует почти резко: — Жизнь делится на две части: до Бога и после Бога.

В монастырь она приехала не случайно. Сначала — ради сына, который учился в православной гимназии Тобольска. Женщина осталась тут, помогала при храме, работала. Несколько лет — как будто на границе между двумя жизнями. О своем пути она говорит не как о выборе, а как о движении, которое складывалось само по себе:

— Вот Господь как-то так дает… иногда хочешь одно — получается другое. А потом смотришь и понимаешь: так и надо было.

Она несколько раз повторяет одно и то же слово: «Удивительно. С Богом всё удивительно». О прежней жизни женщина говорит спокойно, без ностальгии.

— Та жизнь — это как тень жизни, — задумчиво произносит она. — А у Филареты жизнь вот здесь.

А здесь Филарета — настоящий творец в своем маленьком мире. На кухне эта женщина — настоящая хозяйка. Готовит йогурты, сыры, ухаживает за огородом. Свою роль матушка видит не только в труде, но и в наставничестве: послушники приходят, наблюдают, пробуют силы, а она помогает им осознать и радости, и трудности монашества.

— Борьба с собой — в первую очередь внутри. В мире тоже есть выбор, но с Богом всё возможно, — говорит она. В ее словах слышится и духовная глубина. — Честно, с Богом жизнь интереснее. Мир удивительный. Без Бога жить — это мрак, а потом еще ад темнее.

Филарета часто уходит в рассуждения — про веру, смерть, то, как люди переживают потери. Иногда ее речь сбивается, возвращается обратно. Она может начать с истории про сыроварню, а закончить рассуждением о духовной жизни. Но в этих переходах и есть главное ощущение ее рассказа — будто границы между бытовым и духовным для нее давно стерлись.

Вот она объясняет, как делают сыр. А через минуту уже говорит: «Процесс сложный. Но всё удивительно устроено». И не совсем понятно, про сыр это — или про жизнь. А потом вдруг вспоминает чьи-то слова:

— Если бы люди узнали радость монашества — все бы пошли. А если бы узнали скорбь — никто бы не пошел. С Богом мир удивительный, — не перестает повторять улыбчивая женщина.

И в этот момент уже понятно, что для нее это не просто фраза, а способ объяснить всё, что произошло с ее жизнью.

У самых обычных монастырских слов здесь другой вес. «Послушание» означает не дисциплину ради дисциплины, а ежедневную обязанность жить в общем ритме. «Смирение» — не красивую добродетель, а способность не отвечать обидой на обиду. Для насельниц в этом смысле монастырь больше похож не на убежище, а на очень строгий дом, где человека не жалеют, но и не бросают.

Есть в этом монастыре и довольно жесткая, почти старинная картина женской роли. Матушка Анна говорит, что женщина — помощница, что ее предназначение — быть матерью и женой, а не рваться к самостоятельности любой ценой. Это ее убеждение, и она формулирует его без оговорок:

— У женщины своя задача — это быть матерью. Это быть женой. Это быть помощником мужа.

И всё же при всей этой бескомпромиссности монастырь не выглядит местом, где у людей отняли жизнь. Наоборот: здесь она распределена между детьми, стариками, иконописными ликами, коровами, сыром, фарфором, швейными нитками, огородом и садом, вечерней службой и редким свободным часом.

Наша экскурсия по монастырю и его жизни подошла к концу. Уже прощаясь, мать Филарета улыбается и говорит мне:

— Мир с Богом — это мир любви. А там, за дверями, ее нет, там подлог.

А я лишь улыбаюсь ей в ответ, киваю на прощание и закрываю за собой дверь.