«Видимо, мы не Россия, потому что за МКАДом». Репортаж из заброшенного поселка у ГЭС

Всего в 50 км от Красноярска течет своя, ни на что не похожая жизнь. Здесь, на побережье водохранилища, прошлое кажется реальнее замерзшего настоящего. А люди как будто не спешат расставаться с советским наследием. Корреспонденты NGS24.RU Алексей Тайганавт и Маша Ленц отправились туда по автозимнику на Красноярском море. Пообщались с местными, погрелись у печи, нашли «легенду» — почти столетнего красноярца, который больше полувека живет на побережье. Подробности — в фоторепортаже.

Летом на той стороне Красноярской ГЭС слишком обычно. Яхты, катера, шумные и захмелевшие (на солнце) отдыхающие. Такого добра — на любом водоеме по всей России, разница лишь в градусах.

Но зимой «морские пляжи» под Красноярском особенно хороши: снежная хмарь прижимает толстым слоем льда тонны воды, а тайга и скалы мерцают в призрачном тумане.

Замороженное в черно-белых тонах время — только хиус тормошит его по водохранилищу, переметает пустынный зимник в тишине.

В тупиковом лабиринте заборов побережья выезд на лед преграждает шлагбаум. Здесь — единственный официальный автозимник.

Возле него дежурит Саня, как он сам представляется.

— Основную дорогу задуло: трактор сломался и не чистили уже два дня, — добродушно говорит Саня. — Поэтому езжайте слева, во-о-он видите, где вешки стоят. До Берендея (база отдыха неподалеку. — Прим. ред.) лед хороший, мерил вчера — минимальный 65 см. Только не вздумайте ближе 150 метров к правому берегу подъезжать: провалитесь!

В отличие от трактора, кассовый аппарат у дежурного работал. Платим 400 рублей за проезд по автозимнику. Деньги пойдут «Принцу» — обществу с ограниченной ответственностью, которое, судя по инфостенду, обслуживает зимник.

По будням людей тут не особо много. Вот рыбаки на зарубежных кроссоверах. Этим проще всего, они легко преодолевают снежные надувы. Почти наравне с ними — по уровню пофигизма — на зимнике носится советско-вазовский автопром.

Ближе к правому берегу гоняют небольшие аэролодки и «Хивусы», им не страшен тонкий лед. Нам на «приземленном» универсале приходится внимательно выбирать путь, чтобы не зарыться.

Ехать недалеко: всего пару километров до почти вымершего, но еще живого поселка Хмельники. Двигаемся вдоль левого берега, где в ожидании лета и его развлечений уныло мерзнут понтоны и деревянные причалы, застыла на подводных крыльях «Ракета».

Хмельники от чужих глаз и холодного ветра удобно прячутся за лесом. Сразу на въезде — двухэтажный деревянный дом 60–70-х годов постройки с надписью «Продам». Говорят, когда-то здесь была база отдыха.

Еще одна заброшенная база с постройками поменьше стоит дальше, среди старых домов с большими огородами.

Теперь и сам поселок как одна большая база отдыха. Постоянно тут живут всего несколько человек, остальные — дачники. Приезжают, как правило, на выходные и на лето.

А так — никого. Тишину нарушает стук топора.

— Это мы на баню готовим. Вон еще, смотрите, сколько стройматериала привезли, будем строиться и ремонтировать летом, — говорит Дмитрий. Он вместе с сыном у себя в огороде заготавливает дрова. — Сейчас как потеплеет, сюда будет уже не добраться по льду. Летом только на лодке. Надо успевать.

Дмитрий — местный, прописан в поселке, отсюда его родители. Но постоянно живет в Дивногорске, здесь теперь его дача.

— Когда-то тут недалеко была деревня Шумиха, она попадала под затопление, и люди выбрали это место для переезда. Вы, если приглядитесь, то увидите, что бревна во многих избах пронумерованы — это они перевозили свои дома сюда. Правда, почему-то название старое не взяли, — рассказывает мужчина.

— Раньше у нас работали магазин, школа — из нее со временем клуб сделали. Моя мама была здесь учителем младших классов… Потом старики поумирали, дети разъехались. На весь поселок человек пять осталось, — продолжает Дмитрий. — Здесь очень хорошо. Вот только осенью медведи орудуют. Нынче ходили, прямо по огородам лазили. Жутковато у нас по вечерам, ни одного уличного фонаря не работает… Вы лучше летом приезжайте, тут красота.

А пока здесь зимняя тишина. Идем дальше. В центре поселка высокая электрическая водокачка с повисшим шлангом и объявлением о продаже козьего молока, обшитая потемневшим от времени деревом. Недалеко от нее между деревьев бродят исхудавшие лошади.

Почти деревенская идиллия. На весь населенный пункт несколько дымящих печных труб. Возле одного из заборов развевается сувенирный флаг «Рожденный в СССР» и кто-то ходит. Идем туда.

— Ну я с 80-х, товарищи у меня вообще родом из 60-х, так что все мы — рожденные в СССР, — у забора с флагом нас встречает Алексей. — У меня и телефон кнопочный до сих пор, если что. Мне через месяц 39 будет, и за всю жизнь никогда не пользовался смартфонами, вот вообще ни разу. Все удивляются.

Алексей достает и показывает свой видавший виды мобильник — Nokia N95, родом из середины 2000-х.

— А как же скроллить новости?

— Не, мне этого ничего не надо. Дома комп есть, и его достаточно. У меня вот карта зарплатная, я на нее деньги получаю два раза в месяц и сразу снимаю их все. Пользуюсь только наличкой. Никак иначе.

— Человек, который готов к тотальному отключению интернета.

— Мне вообще на это, извините, по фигу. Честное слово. Помните, раньше говорили: «Храните деньги в сберегательной кассе». А сейчас лучше под подушкой их хранить, ну образно говоря… Живу, как говорится, в советском времени.

— В Хмельники часто приезжаешь?

— Здесь у знакомых арендую участок с домом уже несколько лет. Как от города устанешь, так сразу сюда. Приезжаю, природой, свежим воздухом наслаждаюсь, рыбачу.

— Сюда ведь непросто добираться?

— Зимой без проблем. У меня единственный был момент, когда машина в –40 замерзла. Вот тогда мы не смогли выбраться. Вызывали «отогревателей». Ну это мелочь, — говорит Алексей. И добавляет: — Мы сейчас день рождения будем отмечать товарища, шашлычок на подходе, заходите в гости.

Вежливо отказываемся, Алексей прощается, и катит на снегоходе по безлюдной улице.

А мы стучимся в следующий дом: судя по вкусному запаху, который особенно чувствуется в подмороженном утре, там жарко топится печка.

В натопленном доме по-деревенски уютно. Печь, советский узорчатый ковер на полу, еще один — на стене над кроватью в спальне. В углу над изголовьем — иконы, на подоконниках — герань, все как положено.

По комнате бродит кот. «Рэмбо его зовут», — говорит хозяин дома Сергей. Сам он сидит за кухонным столом, готовит оборону — для «Викингов» в планшете пока других дел нет.

Сергей — умиротворенный гигант под два метра ростом, которого, кажется, не способны пошатнуть никакие удары судьбы. Ему недавно исполнилось 60. Полжизни он отработал в Хмельниках лесником. А когда лесхоз развалился, поехал трудиться в городе.

— Раньше тут коров стадо держал народ. В школе полтора десятка детей учились. Жизнь-то налажена была, и дружно жили, — говорит Сергей.

— Здесь знаете какое деревенское правило было? — вмешивается в разговор его жена Наталья. — Вот утро началось, и народ смотрит: у всех ли дым пошел или нет? Если не пошел, всё, к тебе идут ходоки. «Почему дыма нет? Что с тобой? Заболел?» Обязательно спрашивают. Как-то случилось, что у мужа спина заболела, встать не мог. И к нему два деда по очереди ходили — дрова кололи, печку топили. Вахту несли буквально целыми днями, пока Сережа не оклемался. Принято у нас выручать друг друга. В городе давно такого нет.

— А когда у вас тут начало всё разваливаться?

— А вот как Серегу прибила молния, так и начало валиться. Это где-то в начале двухтысячных случилось. Он, кстати, тоже лесником был. Поехал на покос вместе с сыном, и гроза началась. Он сына-то отправил домой, сам решил переждать. Сел под деревом, в которое молния не попала бы. А молния ударила в соседний ствол и через сучок разряд ушел ему в висок, — рассказывает Наталья.

— Работящий мужик был, хороший. Самое большое хозяйство в поселке держал, — подхватывает Сергей. — Был бы жив — до сих пор было бы всё. Скот точно, и он, и другие держали бы. А после его смерти постепенно всё покатилось…

Сергей и Наталья в Хмельниках живут постоянно. Сергей работает в Дивногорске на производстве. Наталья здесь — по хозяйству.

— Что делаете долгими зимними?..

— Детективы читаю, шью, вяжу. Фильмы смотрю, канал РенТВ. По хозяйству управляюсь, снег копаю. На рыбалку хожу. Тут, на самом деле, времени не хватает, — пожимает плечами Наталья.

— А в город как часто выезжаете?

— Сейчас я реже выезжаю, потому что у нас петухи, их не бросишь, и дом топить надо. А летом почаще. По магазинам в основном — и сразу обратно.

— И при этом тут можно и застрять.

— Два раза в год стабильно это происходит, во время ледохода. Можно и на месяц застрять. До нас не доплыть, не доехать. Мы заранее затариваемся на этот случай. И может получиться так, что Сережа там — в городе, а я здесь. Вот мы только звоним друг другу. А потом встречаемся, как в первый раз.

— Надо было просить дорогу, чтобы от федеральной трассы пробили.

— Нет, ребята, нам дороги здесь постоянной точно не надо. У нас здесь еще «коммунизма»: так сильно не воруют, как везде. И урожай в огороде в целости и техника в стайках. Везде же воруют… Был у нас один товарищ, который собирался на тракторе пробить проезд сюда. Отговорили: «Ты что?! Понаедут же сюда всякие».

— У нас хорошие сады. Дачники шутят, что Сергей воткнет грабли черенком в землю — они у него зацветут и будут плодоносить. Очень легкая рука. У нас много плодовых деревьев, ягоды. Яблони, абрикосы, персик, сливы, груша и вишня несколько сортов — всё растет, — продолжает Наталья.

— Получается, всё хорошо у вас тут.

— Нет, это в России везде хорошо, а у нас что-то всё труднее и труднее. Видимо, мы не Россия, потому что за МКАДом живем. И государству не нужны. Если бы Владимир Владимирович, которого я безмерно уважаю, вел такую же внутреннюю политику, как внешнюю, цены бы ему не было. Можно было бы причислить к лику святых. Но, к сожалению, про нас забыли.

— Что именно вам мешает жить лучше?

— Вот конкретно моего мужа касается. Я сейчас не работаю, потому что здесь на хозяйстве живу. Мы живем на одну его зарплату. Предприятия закрываются, сокращаются. Как та мода, знаете же, как говорят: «Последний писк моды, который пищит-пищит, всё никак не сдохнет». Вот у него предприятие в Дивногорске такое же: жить не живет, и помирать не помирает. Зарплаты на сегодня не было уже месяца полтора. Денег нет от слова совсем. А перед этим им платили всего лишь две трети от заработанного. Ну просто нереально выжить.

— Вопрос, может быть, к владельцам компании?

— Он работает во вредном цехе. Тяжелая физическая работа, смены по 12 часов. А на руки получает около 30 000 рублей, — продолжает Наталья. — Что это такое для мужика, который 30 лет лесником по горам пробегал? Он же не кабинетный работник. Реальный лесник, который в тайге ночевал и в палатках, и под снегом, и на море. Он поднял для государства пятерых детей. Из них четверо мужиков. То есть он для государства сделал, а что государство сделало для него?

— В город все-таки переехать?

— В принципе, мы могли бы жить в городе, у нас есть там жилье. Наше, не съемное. По образованию я учитель биологии и химии плюс хороший пекарь. Работу найти несложно. Но при нынешних ценах мы там не выживем, даже если две зарплаты будем иметь, — горячится Наталья. — Каждый раз покупать картошку в магазине наших зарплат не хватит. А здесь ведь не только картошка. 70% продуктов на нашем столе выращены тут. Плюс еще рыбалка, тоже хорошее подспорье.

— Всё равно всё вернется на круги своя, — спокойным тоном замечает Сергей.

— Почему?

— Сейчас предприятия закрываются и закрываются. А куда людям деваться? В колхоз обратно. Жрать охота всегда. Так что всё вернется. Не сразу, конечно. Но в любом случае к этому придем…

— Времена «застоя» у них были… зато сейчас у нас прямо время рассвета. В войну жили, карточки старались отменять. А сейчас в магазинах всё есть, а денег нет, — рассуждает Сергей.

Он долго смотрит в окно, возле его босых ног привычно устраивается Рэмбо. В этой неспешной деревенской жизни действительно всё повторяется. Время тут никуда не спешит.

Мы двигаемся дальше. Из Хмельников за несколько километров добираемся на базу к Гаврилычу, как его называют дачники. Он настоящая легенда в этой части водохранилища.

На льду встречаются рыбацкие палатки. Тут самые упорные одиночки. Клева в такую погоду нет, но они держатся.

По берегу, будто вынырнув из того самого советского прошлого, уныло бредет табун лошадей. Заворачивает к дороге на базу отдыха. Там, где она начинается, на льду припаркован десятиместный лимузин. «Линкольн» тоже, кажется, где-то не там свернул во временной петле и прикатил сюда из конца 90-х — как свидетель каких-то других времен в России.

Возле одного из заливов мы оставляем машину. Заезжать в него рискованно, лед может не выдержать. Идем пешком. Судя по ровному нетронутому снегу, в эту сторону пару дней точно никто не заходил.

Берег под хорошим углом забирает вверх. В двухстах метрах хозяйский дом, выше — еще несколько. Это база отдыха, где всем заведует 94-летний пенсионер. Рыбаки любят рассказывать, как он тут гоняет по замерзшему морю на снегоходе, несмотря на свой возраст.

Бодрый Александр Гаврилович Шахматов уже греет к нашему приходу чайник на газовой плите. Живет он тут не один, но сегодня кроме него здесь никого нет.

— Откуда вы? С Красноярска? А то тут ко мне москвичи приезжали снимать, я им рассказывал про колхозы, — с ходу заводит разговор мужчина. — Жили мы в Даурском районе (часть его ушла под воду, часть стала территорией Балахтинского и Новоселовского районов. — Прим. ред.) Я туда с армии пришел в 1954 году, три года отслужил на Сахалине. Сталина похоронили уже. Пришел в сельсовет паспорт получать, а тогда все деревенские были без паспорта. А я к тому же и в колхозе не состоял. Вот мне председатель говорит: «Фигушки тебе, а не паспорт». Ну на самом деле, он там покрепче выражался.

— Такое крепостное право, понимаешь, у нас было в стране. Без документа никуда же из деревни не уедешь, — продолжает Александр Шахматов. — Ну я решил: по колено в землю уйду, а колхозником не стану. Хорошо, что нашлись знакомые, помогли, в итоге выдали мне паспорт.

Александр рассказывает, как с четырьмя классами образования пошел работать в Красноярске на завод. Как потом доучивался в вечерней школе. А когда городская жизнь надоела, вернулся обратно — на водохранилище. Здесь начал работать в середине 1970-х. И затем перебрался сюда окончательно.

— Как в 94 года активным быть?

— Так. Второго декабря мне будет 95, видимо, доживу еще… Вон, банку достаньте ту.

Из-под табурета передаю трехлитровую банку, под пластмассовую крышку забитую стеблями и корешками.

— Вот это называется маралий корень. Его можно выращивать самому на огороде. И, значит, я тут живу с 1975 года и настойку на таком принимаю. Вот! Еще и на работу после него тянет разную, — смеется Александр Шахматов.

В разгороженной комнате Александра всё просто, по-полевому. Нагромождение вещей и предметов. Кажется, тесно, но для хозяина «творческий беспорядок» понятен и удобен. В углу комнаты стоит плазма, сейчас она завешана скатертью.

— Что с телевизором — сломался?

— Да почему, генератор включай — и смотри. Это с «Триколором» что-то, неделю уже не работает. Сижу без новостей. Скучаю.

— Может, на рыбалку тогда? Или уже не ходите?

— Ну я же рыбак! Только вся эта рыба отсюда и до Абакана… Вот Андрей Ефимович Бочкин (А. Е. Бочкин — прославленный советский гидростроитель, руководил в том числе строительством Красноярской ГЭС. — Прим. ред.) заложил деньги, чтобы перед затоплением вырубили весь лес, убрали могильники — 50 см бетона на них наложить. И что в итоге? А в итоге Дивногорск на что-то строить надо было, а денег на него мало заложили.

— То есть с лесом не дожали?

— Ага, остался местами. Гниет, кислород забирает, а фенол выделяет. И вся рыба этим питается. Уху сваришь, а она и вкуса нормального не имеет. Для вас это рыба, а я-то помню какая она была здесь до затопления. Настоящая.

Уходим. Александр смотрит на нас в окно. Машет на прощание, как старым знакомым.

Возвращаемся по водохранилищу обратно к шлагбауму. Отсюда виднеется гребень Красноярской ГЭС. Граница, за которой Енисей, охолощенный турбинами, несет уже другую энергию.