Русская тайга, которую мы теряем миллионами гектаров. Что происходит во время лесных пожаров — их сезон начался

Наша страна занимает первое место в мире по площади лесов — почти 815 млн гектаров. Легкие планеты — называют нашу тайгу. Примерно 20 процентов из всех лесов находятся в Красноярском крае, где почти 70 процентов площадей заняты тайгой. Сибирской, могучей. Уникальность Красноярского края еще и в том, что на его территории расположены как западносибирская, так и восточносибирская тайга: их естественной границей служит Енисей. И сегодня на примере Красноярского края поговорим о гибели тайги. Каждый год в России горят леса. Площади сгоревших деревьев составляют миллионы гектаров. А что мы теряем с этим — читайте в материале NGS24.RU

Первый в 2026 году пал сухой травы в Красноярском крае случился 10 марта. 28 марта пожароопасный сезон официально стартовал в пяти лесничествах, к 19 апреля он был объявлен уже в 35 — от Красноярска и Ачинска до Курагинского, Ермаковского и Канского округов. С 25 марта на всей территории края действует режим повышенной готовности. Так начинается новый пожароопасный сезон в регионе, которому три последних сезона удалось проскочить почти без пожаров.

В Красноярске хорошо помнят дым 2019 года. Желтое солнце, запах гари в центре города, плотную дымку над Енисеем в июле и августе. Казалось, что теперь так будет каждое лето. Тогда в крае выгорело 2,4 миллиона гектаров леса.

В 2025 году в крае выгорело 22,5 тысячи гектаров. В сто раз меньше, чем в пиковом 2019-м.

Картина, казалось бы, успешная. Если бы не одно но. Ученые Института леса им. В. Н. Сукачева СО РАН, которые следят за сибирской тайгой не первое десятилетие, смотрят на эту статистику иначе. Они говорят, что край сейчас не горит не благодаря лесоохране, а вопреки прогнозам, и что этот период временный.

А главное, что низкая статистика пожаров ничего не говорит о состоянии леса. Мы можем радоваться, что новые гектары не вспыхивают. Но то, что уже сгорело в 2019-м и раньше, возвращаться к прежнему виду будет полтора-три столетия. Если вернется вообще.

Падение площади пожаров в крае началось после 2019 года. Если в 2019-м выгорело 2,4 миллиона гектаров, то в 2020-м уже 458 тысяч, в 2021-м — 44 тысячи. В 2022-м был всплеск до 185 тысяч, в основном из-за весенних возгораний от человека в обжитых районах. Но дальше падение продолжилось: 53 тысячи в 2023-м, 39 тысяч в 2024-м, 22,5 тысячи в 2025-м. По числу пожаров за сезон картина похожая: с 2059 в 2019 году до 614 в 2025-м.

Официально это связывают с национальным проектом «Экология»: численность лесопожарных формирований в крае выросла почти вдвое, примерно до двух тысяч человек, появились беспилотники и видеокамеры для раннего обнаружения. Сокращаются «зоны контроля», территории, где пожары разрешалось не тушить при отсутствии угрозы населенным пунктам. В 2025 году краю выделили 1,8 миллиарда рублей на создание новых авиаотделений.

Вячеслав Харук, доктор биологических наук, заведующий лабораторией мониторинга леса Института леса им. В. Н. Сукачева СО РАН, с этим объяснением согласен только частично.

— В последние пять лет у нас уровень осадков летом повысился. В этой связи пожарная опасность стала меньше, и поэтому снизилось число пожаров. Когда нам чиновники говорят, что это благодаря их усилиям, — они деньги отпускают на тушение, и правильно это делают. Но это не потому, что мы сейчас стали намного эффективнее бороться с пожарами. Просто их стало меньше по погодным условиям, — рассказывает ученый.

Для пожара, напоминает ученый, нужны три условия: запас горючего (в лесу его всегда достаточно, отмершая хвоя, опад, сухостой), достаточная сухость этого горючего и источник возгорания (спичка, окурок, удар молнии). В крае, по оценкам Харука, около 80–85% возгораний возникают из-за человека. За полярным кругом — наоборот, до 90% от гроз. Повлиять на источник возгорания сложно, на запас горючего в тайге — тем более. А вот сухость напрямую зависит от того, сколько выпадет осадков за лето.

Харук подчеркивает: до 2020–2021 годов тренд был противоположный. С 1990-х, с началом потепления, горимость в крае возрастала и по площади, и по частоте, и по интенсивности. Пожары становились мощнее и продвигались на север, в отдельные годы дотягиваясь до побережья Ледовитого океана. Средняя температура в широтах края за этот период выросла примерно на 4 градуса, и чем севернее, тем сильнее.

— Это не значит, что тренд на возрастание горимости не возобновится, если у нас, скажем, будет засушливое лето. С возрастанием температуры воздуха, которое прогнозируется с большой вероятностью, вклад температуры в горимость будет постоянен. То есть следует ожидать возрастание горимости, — продолжает ученый.

Отдельный исторический штрих к вопросу о причинах. В сентябре 2019 года в Красноярске на совещании с участием генпрокурора Юрия Чайки первый заместитель генпрокурора РФ Александр Буксман заявил, что причиной природных пожаров зачастую является человек, который пытается скрыть незаконные рубки леса, и что дознаватели безосновательно связывают возгорания с грозами, даже когда эксперты указывают на посторонний источник огня.

Рослесхоз и Авиалесоохрана тогда объясняли пиковый сезон сухими грозами. Публичной реакции Рослесхоза или Авиалесоохраны на слова Буксмана в 2019 году не последовало. Публичных итогов проверок по поджогам ради сокрытия рубок в крае в открытых источниках нет. NGS24.RU тогда рассказывал об этом совещании.

Вопрос о том, что именно горело в 2019-м и почему, до сих пор остается полуоткрытым. Но более важный вопрос, что с тем лесом сейчас.

Чтобы понимать масштаб, стоит отвлечься от цифр. Сибирская тайга относится к тому, что ученые называют бореальными лесами — лесами бореального пояса, пояса северных широт. Это практически все леса России, все леса Канады, часть лесов Аляски и Скандинавии. Единая полоса хвойного леса вокруг северного полушария.

У бореальных лесов есть одно свойство, которое делает их стратегическим ресурсом планеты. Они удерживают углерод. Часть наработанной древесины, особенно на севере, десятилетиями и столетиями консервируется в стволах деревьев, а еще дольше — в болотных экосистемах, где деревья тоже растут. В тропиках все иначе: там круговорот быстрый, древесина разлагается и сгорает почти с той же скоростью, с какой нарастает.

— Наши леса, даже не столько тропические леса, а именно северные леса, — они хранилища, они сток углерода, — объясняет Харук.

Но при очень интенсивных пожарах этот баланс может перевернуться.

— В Канаде были годы, когда леса из стока углерода превращались в источник углерода. То есть сгорало больше, чем ассимилировался углерод. У нас пока в Сибири такого не зафиксировано, — добавляет ученый.

Пока.

Шесть лет назад огромные площади выгорели в Эвенкии, Туруханском и Северо-Енисейском районах. Лаборатория мониторинга леса работает с этими территориями напрямую: спутниковые снимки, наземные экспедиции, пробные площадки.

— По спутниковым снимкам видно, что эти гари восстанавливаются, на них растет продуктивность наземной растительности. А вот как идут сукцессии, то есть изменения растительного покрова, часто под вопросом. Восстанавливаются ли именно те леса, которые были, или там формируются травостои, кустарники, это требует более тщательного исследования, — объясняет ученый.

Со спутника видно, что что-то зеленеет. А вот что именно, лиственница, береза или молодняк кустарника, разобрать со снимка часто не получается. Наземные экспедиции сейчас крайне дороги. По словам Харука, час вертолетного времени в крае стоит больше ста тысяч рублей, а в Эвенкию иначе не добраться.

У каждой породы своя судьба после пожара. Лиственница в зоне мерзлоты, которая охватывает большую часть Якутии и Эвенкии, восстанавливается сама примерно в 90% случаев. Она эволюционировала в условиях периодических пожаров и адаптировалась к ним.

С кедром и пихтой сложнее. Это влаголюбивые деревья, и после крупного верхового пожара они возвращаются только через смену пород: сначала приходят осина и береза (их легкие семена разносятся ветром на километры, одно взрослое дерево осины производит десятки миллионов «парашютиков»), и только под их пологом постепенно поднимаются теневыносливые кедр и пихта. Это работает, только если рядом сохранился живой семенной источник.

Если же выгорели десятки километров подряд, хвойные могут не вернуться вовсе.

— Часть площадей переходит под травостои, под кустарники. Так что не все кедровники, которые сгорели, сами по себе восстановятся. Им надо помогать, — говорит ученый.

Помощь, впрочем, у кедра есть и природная. Около 90% естественного восстановления этого дерева обеспечивает кедровка, небольшая птица, которая питается кедровыми орешками и запасает их в подстилку на зиму. Часть тайников она не находит, из них и прорастают новые деревья. Но и кедровка работает только там, где есть живой семенной источник: если кедр выгорел сплошняком на десятки километров, птице тоже неоткуда брать орехи.

В последние годы Красноярский край отчитывается, что высадками сеянцев покрывает сто процентов площади, которую лес потерял за сезон. На бумаге восстановили всё, что сгорело или было вырублено.

Мария Кириенко, кандидат биологических наук, научный сотрудник лаборатории фитоценологии и лесного ресурсоведения Института леса им. В. Н. Сукачева СО РАН, занимается искусственным лесовосстановлением — тем самым, которое идет в отчеты. По ее словам, методика Рослесхоза устроена так: сравнивается площадь гибели леса (пожары, рубки) и площадь, где проведены работы, посев или посадка сеянцев. Если сеянцы посажен на гектаре, этот гектар считается восстановленным.

— С научной и практической точки зрения, замена сгоревшего или вырубленного леса сеянцами или саженцами — это не равно восстановлению экосистемы, а лишь отчетная процедура по лесовосстановлению, — говорит Кириенко.

Процесс лесовосстановления по нормативам завершается, когда лесные культуры переведены в «покрытую лесом площадь». В среднем это происходит, когда календарный возраст культур достигает десяти лет. Чтобы до этого возраста дожить, сеянцам нужны годы ухода: борьба с сорной травой, рыхление, подкормка, защита от животных и, главное, от пожаров.

— В таежной зоне Красноярского края реальная приживаемость порой не превышает 20–40%. В таком случае приходится выполнять дополнение лесных культур, — рассказывает научный сотрудник.

Из каждых пяти посаженных сеянцев выживает от одного до двух. Остальные гибнут от засухи, вредителей, палов или просто под травой, особенно там, где почву под посадки готовили бороздами, а не полосами.

— Лесокультурные площади порой находятся в труднодоступных местах, добраться до которых крайне сложно, и обеспечить достаточное количество уходов очень дорого. Я помню, как мне с коллегами пришлось добираться до лесокультурной площади на автомобиле «Урал» по абсолютному бездорожью несколько часов только в одну сторону, — добавляет Кириенко.

Даже если всё сделано по правилам и сеянец прижился, настоящим лесом место станет нескоро.

— Сеянец, высаженный на лесокультурную площадь, — это далеко не лес. Настоящим лесом это место станет только через несколько десятков лет. Лес — это сообщество живых организмов, сложная экологическая система, где все компоненты тесно взаимосвязаны и влияют друг на друга, — объясняет ученая.

Естественное восстановление тайги идет еще дольше. По словам ученой, типичное восстановление выгоревшего участка занимает от 60 лет и больше.

Первые годы после пожара — это «черный гаревый лес»: мертвая древесина, зола, обугленная земля. Почва стерилизована огнем, но обогащена калием и кальцием. Первыми появляются пионерные растения: лишайники и иван-чай, который на второй год дает сплошной ковер. Потом — кустарники: брусника, голубика, если их корни выжили. Затем всходят береза, осина и ива, их легкие семена приносит ветром за десятки километров.

Следующая стадия — лиственный лес, в котором господствуют светолюбивые береза и осина. Под их пологом, если поблизости есть семенной источник, начинают пробиваться темнохвойные: ель, пихта, кедр. Если семенного источника нет, береза остается надолго.

Примерно через 60 лет формируется смешанный лес: ель и пихта догоняют березу по высоте, береза стареет и отпадает. Коренная темнохвойная тайга, та самая, которая была до пожара, возвращается только через 150 лет.

— Лес, который сгорел сегодня, в восстановленном виде застанут только наши внуки. Долгосрочные процессы, которые вызывают огромные площади пожаров и вырубок, смогут оценить следующие поколения живущие на Земле. И что-то мне подсказывает, что они не скажут нам спасибо, если мы не приложим все усилия для того, чтобы сохранить это богатство, — заключает Мария Кириенко.

То, что выгорело на севере края в 2019 году, может и не стать тем же лесом никогда. В лучшем случае через шестьдесят лет там будет березово-осиновый молодняк, через полтора-три столетия что-то похожее на коренную тайгу. Если климат поможет и если не случится нового пожара.

Есть еще одна деталь, которая не видна ни в пожарной статистике, ни в отчетах о посадках. После крупных пожаров ослабленный лес становится кормовой базой для вредителей. Но главная причина их вспышек в крае даже не сами пожары.

— Главная причина развития короедов в наших лесах — это возрастание атмосферной и почвенной засушливости. Постепенно происходит возрастание водного стресса темнохвойных, которые влаголюбивые деревья. Кедр, пихта, их иногда называют деревья туманов. Потому что наряду с почвенной влагой им нужна еще атмосферная влага, — объясняет Вячеслав Харук.

После сильных засух 2007 и 2014 годов в Сибири началась вспышка уссурийского полиграфа, маленького жука длиной 4–5 миллиметров, который живет и размножается под корой пихты. Массовые вспышки полиграфа уже привели к гибели пихтовых насаждений в ряде районов Сибири.

Бороться с полиграфом сложно, он скрытный и проводит почти всю жизнь под корой. Против других вредителей, например, сибирского шелкопряда, который поедает хвою снаружи, работает авиационная химическая обработка. Край такие меры уже переживал. Против полиграфа этот метод бесполезен.

Получается парадокс: лес может формально считаться живым, зеленеть на спутниковом снимке, а по сути быть уже подточен и обречен. И климат работает против него, средняя температура растет, засухи случаются чаще, вредители активнее.

Еще одна странность — так называемые «зомби-пожары», которые перезимовывают в торфе или подстилке, а весной снова разгораются. Для Красноярского края, по словам Харука, это не главная угроза: такие пожары здесь наблюдаются, но редко, и часть случаев, которые западные коллеги фиксировали как перезимовавшие, на поверку оказались ошибками интерпретации спутниковых снимков. Больше это свойственно Западной Сибири с ее болотами и европейской части России.

В лаборатории мониторинга леса работают с прогнозами до конца столетия. Картина получается неравномерная.

Для широты Красноярска и севернее один из рабочих сценариев предполагает некоторое улучшение влагообеспечения. А вот на юге края, там, где леса граничат с Монголией, засушливость по большинству прогнозов будет только нарастать. Ареал темнохвойных пород, кедра и пихты на этих территориях будет сокращаться, их сменят более засухоустойчивые лиственница и сосна.

В горах, наоборот, открываются новые ниши: с ростом температуры верхняя граница леса поднимается, и кедры с пихтами продвигаются вверх по склонам. Площадей там немного.

Северная граница леса тоже движется. По данным лаборатории мониторинга леса, лиственница, самый холодостойкий вид нашей лесной растительности, устойчиво продвигается на север. За ней идут кедр и другие хвойные, а впереди всех — кустарники, «авангард», как называет их Вячеслав Харук. Потепление топит вечную мерзлоту, увеличивается корнеобитаемый слой, и лиственнице на севере становится лучше.

Прогноз на лето 2026 года пока открытый. Если синоптики дадут засуху, пожаров будет больше. Это следует из многолетней статистики и шкал пожарной опасности, разработанных еще в советское время. Но ученый напоминает, что плохие прогнозы тоже не всегда сбываются.

А в крае, как и везде, уже заканчивается апрель. Снег, который лег на первые весенние пепелища, сошел. Пожароопасный сезон идет.