«Стулья — на дачу, медь — в пункт приема»: последние тайны дома саратовского купца Моисея Иванова

Как вы проводите выходные? Наверное, многие выбираются в центр погулять, но не надоедают ли одни и те же маршруты? Я люблю непарадный Саратов: улицы, на которых меньше людей, а дома не пестрят вывесками. Одна из таких улиц носит имя Пушкина, она расположена между Вольской и Горького. Изначально переулок именовался Тихим (название актуально до сих пор), после назывался Малой Кострижной улицей — Большая Кострижная была по соседству, ныне это улица Сакко и Ванцетти. Фамилию русского классика переулку присвоили в 1937 году, в сотую годовщину его гибели.

Улица интересна своей архитектурой, на ней сохранилось много дореволюционных особняков, но, кажется, не у всех из них осталось время радовать глаз горожан. Так, пустует дом Моисея Иванова под номером 20. Купец второй гильдии купил здесь участок земли в конце XIX века для строительства собственного дома. Сам Иванов переехал из Тамбовщины в Саратов в совсем юном возрасте, и, по словам современных краеведов, в городе он занимался гостиничным бизнесом, продажей вина, а также торговал керосином.

Дом на улице Пушкина построил архитектор Петр Зыбин — модный в то время зодчий, один из представителей школы саратовского модерна. Самые известные его постройки — особняк Бореля (Дворец бракосочетания на Волжской), старое, снесенное ныне здание Саратовского железнодорожного вокзала, церковь «Утоли моя печали». Дом Иванова также был возведен в характерном тогда стиле модерн, с изящной решеткой на балконе второго этажа с цветочными мотивами. Она и сейчас украшает заметно обветшавшее здание.

В советские годы особняк был переоборудован под коммунальные квартиры, сейчас дом расселен и числится аварийным, а статус памятника был утрачен еще в 2022 году. Особняк должны были снести по плану еще в 2024 году, но он до сих всё ещ смотрит на улицу, но пустыми окнами-глазницами.

Весной, когда я заходил во двор дома, в окнах еще горел свет, а на веревках сушилось белье — явные признаки обитаемости. Сейчас здание стоит заброшенным: все двери открыты, часть стекол разбито, судя по всему, мародеры уже добрались до внутренностей квартир. Всего во дворе два подъезда, с левого и правого углов, а покосившаяся деревянная лестница справа ведет на второй этаж. Все замки сорваны, вход в подъезды открыт, заходим внутрь. На первом этаже нас встречает темный коридор, следом — кухня. «Плиту за собой убираем!» — надпись свидетельствует, что она была общей для всех. Сама плита отсутствует, а вокруг царит беспорядок. Из кухни идет узкий коридор с бельевыми веревками, натянутыми вдоль, из коридора — двери в комнаты. В одном из помещений на стене старые фотообои — жильцу явно не хватало пространства. В других апартаментах записка от внука. Везде погром: вырвана проводка из стен, выпотрошены шкафы и порваны натяжные потолки, где они были. Где-то вырван с основанием балкон, стеклопакет повис в воздухе.

Поднимаемся на второй этаж, тут всё выглядит приличнее, и такого беспорядка нет. Заглядывая в комнату, понимаешь: тут всё еще живут. Два застеленных дивана, стол с пепельницей и парой бутылок из-под пива, колода карт, недоеденная вишня. Всё выглядит чисто, насколько это возможно в таких условиях. Жильцов нет, но, судя по постерам на стене, помещение, вероятно, сквотировали (англ. squatting — акт самовольного заселения покинутого или незанятого места. — Прим. ред.) панки. Другие комнаты пустые, но розетки и выключатели на месте, даже есть электричество: на общей кухне гудит холодильник, хоть он и пустой.

Спускаемся и идем в правое крыло дома. Деревянная лестница заметно прогибается от каждого шага. Пристройка, скорее всего, появилась позже основного здания и использовалась как кладовка: на полках стоят запыленные банки с соленьями и компотами. Этот корпус сохранился хуже, во многих комнатах осыпалась штукатурка, видны подтеки на потолке, лишь массивные двери напоминают, что когда-то это был дом состоятельного купца. Одну из комнат занимал, видимо, преподаватель СГЮА: на полке открытого шкафа лежат несколько экземпляров студенческой газеты со статьей бывшего ректора Сергея Суровова. В кухне сохранилось старинное на первый взгляд зеркало, отражающее в себе общий упадок квартиры.

Вход на первый этаж оказывается завален, но что нам стоит залезть в окно? В корпусе, окна которого выходят на улицу Пушкина, всё так же — бардак, трещины на стенах и виднеющаяся лепнина из-под оборванного натяжного потолка. Кто вообще натягивает потолок, если есть такая красота? Находим комнату с тем самым балконом с металлической решеткой с растительными мотивами. Он совсем хлипкий, и выходить на балкон кажется небезопасным. Находим лестницу вниз, она ведет на второй этаж и выходит на улицу, раньше это была парадная. Она вся исписана рисунками: здесь и слон, и мартышка, и жираф, напротив — дельфины. Выглядит мило и немного печально, как и весь дом: совсем недавно здесь была жизнь, а теперь пахнет пылью и сыростью. В ветхом особняке посреди трещин и старых обоев на кухне кто-то пытался создать маленькую сказку для ребенка.

Выходя на улицу, я заметил еще одну комнату, она почти до потолка была заполнена вещами и прочим мусором. Жил ли тут местный Плюшкин или ее использовали как мусорный бак, известно лишь бывшим жильцам.

Всего в доме насчитывалось около 30 квартир, большая часть из них были приватизированы. До сих пор на популярном сайте можно найти объявление о продаже квартиры по адресу Пушкина, 20. Лишь весной 2024 года предложение сняли с продажи. Трехкомнатную квартиру площадью 79 квадратных метров продавали всего за 1,8 миллиона рублей, согласитесь, скромная цена для трешки в центре, хоть и без собственных туалета и кухни.

Выходя из особняка, я встретил женщину. Как выяснилось, она живет в доме напротив.

— Что, металл ищешь?

— Да нет, интересно, что от дома осталось.

— Ты типа историк?

— Скорее городской журналист, пишу о Саратове.

— А о чем тут писать, разве есть о чем?

— Конечно! Не каждый день же попадаются такие древние дома, куда можно спокойно войти. Пусть и разграбленные, к сожалению.

— Так кто же его разграбил? Никто не разграбил. Сами жильцы всё и вынесли: стулья — на дачу, медь — в пункт приема, — говорит женщина. По ее словам, в здании уже пару лет никто не живет.

— Вообще, я видела, как сюда постоянно одни и те же люди заходят, семья приезжих с детьми. Со Средней Азии, наверное, — размышляет она.

По словам горожанки, ни с кем из прежних жителей дома она близко знакома не была. Интересуюсь, что, на ее взгляд, будет со зданием.

— Реставрация или снос. Рядом тоже особняк был, его вот снесли. Хотелось бы, чтобы восстановили, конечно, но время уже ушло, что тут спасать? — кивает женщина на трещины в стене. — Хотелось бы, чтобы тут был новый дом. Парковки нам тут не нужно, пустырь в центре тоже неуместен. Вообще, страшно, что пожар будет, здание же не обесточили полностью, надеюсь, хоть газ отключили.

Напоследок заходим во двор особняка. Из подвала слышно, как течет вода, постепенно затапливая его. С уходом последних жильцов, дом стал разрушаться быстрее, местами видны деревянные бревна, лежащие в его основании.

Саратовский модерн медленно разрушается, унося с собой историю города, воспоминания жителей и былой шарм некогда третьего по развитости города России.