«Он либо идет этим путем, либо сходит с ума» — саратовский художник Андрей Голубцов

Недавно мы рассказывали о проекте «Взаимодействие» и его кураторе Андрее Голубцове. Андрей — художник с узнаваемым авторским стилем, мастер декоративно-прикладного искусства, умеющий работать с разными материалами. Корреспондент 164.RU встретился с ним в его мастерской, чтобы поговорить о творческом пути, планах на будущее и понять — каково быть современным художником в Саратове в 2025-м году.

Мастерская Андрея находиться на Кутякова, 18, прямо за выставочным залом «Взаимодействия». Мы застали его за работой над новой картиной. Художник выдавливает силикон на подложку, смешивает его с краской и специальной лопаткой (мастихином) наносит его на обратную сторону картины. Цветной силикон выдавливается с лицевой стороны, образуя объемную форму.

— Почему вы решили связать свою жизнь с искусством, как вообще стали художником?

— У каждого свое предназначение. Я о нем специально не задумывался. Мне просто всегда нравилось что‑то творить. Мама с бабушкой водили меня в художественные кружки. Мне было лет 6–7, когда нас с сестрой, она тоже художник, стали возить в дом пионеров. Это здание на Театральной, сейчас там Дворец творчества юных, кажется. Добираться нам приходилось с пересадками, мы жили на окраине, в поселке Агафоновка. Какое‑то время я не занимался никаким искусством, просто рисовал для себя: во время учебы в школе — в тетрадках, в институте — на лекционных записях, на любой поверхности я всегда что‑то рисовал. Мне кажется, это просто образ моего существования или мышления.

— А как пришли к своему авторскому стилю, своей технике?

— Мне нравится изобретать, творить. Творец не копирует готовое, а пытается создать что‑то новое. Я всегда экспериментировал с материалами: неважно — краска, штукатурка, цветное или монохром, то есть вообще неважно — это всего лишь техники и инструменты. Но очень долгое время я занимался именно модой. Делал одежду, кожаные аксессуары: сумки, шапки и прочее. И как‑то в Москве, в одном из бутиков на «Винзаводе», я увидел аксессуары из силикона. Особенно была интересной морская коллекция: изделия выглядели очень колючими, как будто жесткие, как кораллы, а на самом деле мягкие. И была вторая линейка, вдохновленная кристаллами, рубинами и прочими минералами. Все это было сделано из силикона. Я попробовал тоже сделать что‑то похожее. Понятно, что я даже близко к этому придвинуться по технике исполнения не мог, но у меня получались все равно достаточно интересные аксессуары. Скорее, они у меня получились уже не такими гламурными, больше поп‑артовскими. И в процессе изготовления этих аксессуаров я заметил, что на ткань силикон тоже хорошо ложится. В итоге я сделал несколько серий силиконовых работ, относился к этому сперва как к хобби. Я назвал технику «силиконовый гобелен», относился к ней сначала несерьезно, мне нравилось работать акрилом — проще и быстрее, чем силиконом. Профессионально силиконовые гобелены я начал делать только в мае этого года. То есть придумал и освоил технику в 2011 году, и вскоре первые силиконовые гобелены уже участвовали в выставке: например, работа «Солнце свободы», на выставке «Квадратный метр».

— До силикона вы шили одежду и аксессуары. Даже для художника неочевидное занятие. Мне кажется, это довольно сложно. Плюс в эпоху масс‑маркетов очень много вариантов, что носить.

— Я занимался модой как искусством. Это то, что сейчас называется фэшн‑артом. Я создавал авангардные коллекции, участвовал в показах с этими коллекциями, в конкурсах моды, что‑то продавал. Иногда были какие‑то сумасшедшие заказчики, в хорошем смысле. Я даже умудрялся продавать свои вещи через шоу‑рум в Москве. Но постепенно даже авангардная мода стала упрощаться, перестала быть про искусство. И я понял, что этим дальше заниматься не смогу, потому что просто не выживу в этих условиях именно как художник. Так я переключился практически на чистое искусство, но все равно по инерции еще долгое время шил сумки на заказ, иногда даже делал какую‑то одежду, но редко. И, собственно, в эти мастерские на Кутякова я въезжал как мастер декоративно‑прикладного искусства, как ремесленник, занимающийся изготовлением художественных изделий из кожи.

— Можно ли сказать, что вы модельер‑авангардист?

— Да, думаю, верное определение. Даже в начале 2000‑х в местной газете была статья «Король авангарда», хотя на конкурсе призовое место получила коллекция как раз кэжуал. У меня была, условно говоря, мужская коллекция — четыре мужских костюма и один женский, которая называлась «Check on line» — клетка на линии. Обычно говорят, что нельзя сочетать клетку с линией, на самом деле можно, если понимать как. И вот с этой коллекцией я выиграл «Поволжские сезоны» Александра Васильева. А потом с этой же коллекцией я ездил на «Русский силуэт».

— То, что вы делали в одежде, — это больше про художественную ценность как искусство или это были вещи, которые можно куда‑то одеть помимо подиума?

— Иногда это совмещалось. Но вообще даже авангардная коллекция все равно сочетает в себе как совсем неносибельную вещь, так и то, что можно носить. Есть определенные законы построения коллекции. Обычно я делал так: в центре — концептуальная, странная вещь, а остальные с ее характерными чертами, но которые можно надеть просто на улицу. Так не терялась ни авторская задумка, ни возможность частично окупить работу и материалы.

— В Саратове у нас был форум креативных индустрий, и там были представлены коллекции местных модельеров. Как относитесь к такому формату?

— Я ходил, посмотрел. Интересно. На неделе моды не был, а форум креативных индустрий — прикольно, что они сделали. Не очень подходящее место, но других и нет. Коллекции, которые там была показана — это все коммерческие вещи, конечно, как и креативные индустрии, собственно. Странно, что к ним сейчас отнесли и искусство. Когда художник разрисовывает стены, например, это не искусство, это ремесло. Он пишет по определенному техническому заданию. Есть ремесленники хорошие, но это не искусство. Искусство — это когда оно идет изнутри, есть идея, и эту идею необходимо выплеснуть.

— А может ли при этом та композиция, что сделал художник изначально без цели продать, стать потом коммерчески востребованной, не теряется ли при этом сама суть?

— Не теряется. Если есть конкретный заказ, то в нем «я» художника будет сильно меньше изначально, если, конечно, есть конкретное ТЗ еще. Есть, например, портреты Амедео Модильяни — это искусство, хотя он там глаза не рисовал. Это были такие, в основном, быстрые скетчи. А вот Константин Маковский — это ремесло.

Конкретная история. Было два художника, кто умел работать быстро: Константин Маковский и Василий Верещагин. Верещагин писал по велению души. Он ехал на фронт, сделал там сначала зарисовки, потом переводил их в картины. Он это делал не по заказу, а по велению души и совести. И вот именно в этом есть основное отличие, что было причиной поиска смысла: желание поделиться этим смыслом со зрителем, с современниками или заработать денег.

— Мы начали про фамилии говорить, а кто на вас больше повлиял, на ваш стиль, восприятие искусства?

— Я бы не сказал о прямом влиянии, но есть те, кто больше впечатляет. Возможно, ближе всего мне Архип Куинджи. Из западных художников — Уильям Тернер.

— Почему именно они?

— Изображение света, вернее — цвета и света. У Куинджи была серия ночных хуторов. И вот у одной из этих работ в Астраханском музее, возле этого хутора, я провел где‑то 20 минут. Просто смотришь на картину — лунная дорожка идет на тебя. Делаешь два шага в сторону — она все равно идет на тебя. А там цветов всего четыре на этой работе, и они живут своей жизнью. Когда смотришь, например, на кристалл, и в него попадает свет, он начинает переливаться цветами радуги. Во многих своих работах я пытаюсь передать эти переходы тонов, как в силиконовом гобелене. Силиконом хорошо получается передавать глубину цвета и тона, цветовые изменения внутри тонов. И так же я добиваюсь этого эффекта в более традиционных техниках — акрилом, маслом или темперой. Глубина тона цвета набирается полупрозрачными красками через слои лака. То есть каждый слой краски покрывается отдельным слоем лака, цвет остается прозрачным, но при этом обретает глубину. Цвета сочетаются, но не смешиваются. Сегодня это традиционная иконописная техника.

Пока мы беседовали, Андрей параллельно продолжал работать над одним из силиконовых гобеленов. Картина на первый взгляд казалась беспредметной, хотя те, что стояли рядом, определенно имели сюжет. Он становился видимым только в оконченных работах.

— Как вы понимаете, куда ставить следующий мазок?

— По наитию, как экспрессионисты. Есть работы, которые я придумываю: сюжет, композицию, что‑то прорисовываю, делаю эскизы. Такая, к примеру, работа «Солнце свободы». Или картины с Газпромом или МТС. Здесь сначала появилась идея.

— Силикон пишется на изнанку картины, верно понимаю? То, что будет в итоге, можно увидеть только после мазка.

— Да, в этом заключается определенная сложность: надо заранее представлять в голове образец. Если мы традиционно рисуем сразу на лицевой стороне, блики ставим в конце, то здесь наоборот. Еще стоит помнить, что картина выходит отзеркаленной.

— Вы довольно часто бываете в Москве и других городах, ездите на выставки, почему возвращаетесь все равно в Саратов? Это место силы?

— Не знаю, скорее, так сложились обстоятельства. Признаться, мне в Саратове скучно. Можно, конечно, что‑то придумать, чтобы было весело, я так и делаю, но все равно у нас нет среды для искусства — больших пространств и свободной среды для общения. Доходы людей определяют их потребности. А доходы у нас в городе, к сожалению, низкие. Есть, конечно, училище, а дальше что после училища? Вне стен училища мало выставок, нет общения. Различные сквоты, шоу‑румы, творческие пространства — они на самом деле очень важны для современного искусства. В Саратове таких пространств почти нет.

— А почему так случилось?

— Раньше был, например, Алексей Петрович Боголюбов, кто здесь и коллекцию картин собрал, он был же и меценат: он на свои деньги все сделал, и дальше какое‑то время двигалось, среда жила. Но это было 150 лет назад. С тех пор много воды утекло. У нас в Саратове нет площадки для выставок современного искусства. Ну, то есть, сейчас есть здание на Волжской, где, возможно, будет все‑таки галерея. Но, опять же, для современного искусства, для выставок этот дом не очень подходит — там низкие потолки. В Самаре, например, бывшую фабрику-кухню переоборудовали под галерею, теперь там филиал Третьяковки. Это не сравнить с домом на Волжской. Пока я в Саратове занимаюсь проектом «Взаимодействие», вот у меня несколько выпускниц художественного училища, которые у нас выставлялись, поступили в Питер, Москву, продолжают там свое образование.

— Какие творческие цели у вас сегодня?

— Знаете, в фильме «Три мушкетера» д'Артаньян спрашивает Портоса, почему тот дерется. «Я дерусь, потому что дерусь». То есть это борьба и воплощение. У самурая нет цели, есть только путь. И у художника в основном есть только путь. И он либо идет этим путем, либо сходит с ума. Потому что творческий склад личности по‑другому не может функционировать. Очень многие художники пропали — кто‑то из‑за невостребованности своего творчества, а кого‑то, наоборот, раздергали на заказы.

— Когда живешь в Саратове в 2025‑м году, насколько сложно или, может, наоборот, сохранить себя как художника?

— Меня семья поддерживает. Если бы не было поддержки семьи, возможно, я бы уже давно все это бросил.

— Сейчас есть культ успеха в обществе. Что такое успех для современного художника?

— Для каждого художника он, наверное, свой. Это может быть — заработать денег на своем творчестве, или создать большое количество картин, или написать настоящее произведение искусства, которое оценят потомки. Иногда для художника успех — просто найти материалы для работы. У нас многие художники делают искусство из того, что попадется под руку, материалы нынче не всем по карману. Отсюда в Саратове и мусорное искусство достаточно развито, кстати.

— А какие вы свои работы или выставки считаете наиболее удачными?

— Ну, пожалуй, работа «Сердце ангела» — это первая работа, с которой я начал заниматься искусством как искусством. Работы, которые характеризуют мое творчество, — это «Просвет», «Колосок». И отдельно автопортрет «СЭР» — это мой манифест как художника, мой взгляд на жизнь.

— Почему на автопортрете вы держите в руках муравья?

— Это такое сравнение существования человека с муравьем. Муравей как индивид ничего из себя не представляет. Это частичка, обслуживающая коллективный организм муравейника. Но мы же не можем знать, как ощущает себя муравей. Возможно, он ощущает себя личностью и считает, что сам делает выбор своего жизненного пути. Хотя на самом деле все определено ему от рождения. Возможно, у человека так же. Тут возникает вопрос существования свободы выбора. Но и представить муравейник без муравьев мы не можем.

— Что в будущем, в ближайшем или не в ближайшем, вы хотели бы сделать, исполнить, воплотить как художник?

— Сейчас я работаю над циклом картин силиконовых гобеленов, который называется «Птичий глаз». Это такой вид с высоты птичьего полета, когда размываются детали и мы видим только крупные пятна. То есть мы не можем понять масштаб, что это — цветы или деревья и так далее. Я планирую сделать порядка 120 работ на эту тему. Хочу в своем творчестве сосредоточиться на силиконе и на таких простых работах без явной концептуальной подложки.