«Ехать на выселки — это уже ссылка»: как выживают саратовцы в аварийном доме-памятнике (ему уже 200 лет)

Многострадальный саратовский «Жилой дом купца Е. Я. Горина», которому уже сотни лет, дал основную трещину в 2013-м году. С тех пор жильцы бьют тревогу и мечтают о расселении. Они обращались в администрацию, прокуратуру и даже на Первый канал. Их обещали расселить в декабре прошлого года. Отрезали газ, постоянно отключают свет, нет отопления. Но люди в нем еще живы и ждут благодати. Мы пришли к ним с вопросами, чем они живут, на что надеются и во что верят.

Дом на Лермонтова, 19 располагается в центре города — большой, выглядит симпатично и лихо вписывается в Нескучный переулок. Кажется, что если его отреставрировать, то простоит еще сто лет. Гостей встречает железная кованая лестница, которой разве что не хватает красной ковровой дорожки. В поисках жилых квартир я забрела на второй этаж, где царил непроглядный мрак. И в коридоре, и в пустых квартирах за незапертыми дверями. Без фонарика оказалось, что тут делать нечего. Я почувствовала себя героем компьютерной игры, попавшим в маленький саратовский хоррор. Пробовала стучать во все двери — никто не открывал. На самой дальней из них увидела табличку «Полиция» и очень поразилась, но зато почувствовала себя более защищенной. Только там мне тоже никто не открыл.

Я вышла из коридора и увидела свет в окне, выходящем в подъезд. Кто-то здесь есть живой. Постучала в окно. Услышала шаги. Мне открыл обитую дерматином дверь мужчина. Узнав, что это журналист, он позвал маму:

— Иди, это к тебе.

Вышла женщина преклонных лет. Она сходу начала рассказывать о доме, его историю. Говорит, не знаю никакого купца Горина, это вообще была детская колония до революции. Меня приглашают внутрь — стоять рядом с ванной и коридором слишком холодно. Обстановка впечатляла своим запустением. Но хозяйка Татьяна Петровна была весьма открыта и любезна, поэтому на ее фоне ветхий пыльный быт померк.

— После революции наш дом пустовал 10 лет. А потом сюда съехались жители из деревень. Когда они приезжали и спрашивали, где можно остановиться, их направляли сюда. У нас раньше был частный дом рядом, и родители обменялись с хозяевами этой квартиры. Это было в 50-х годах. И с тех пор, наверное, говорили, что дом будут расселять.

Мы сидим втроем за столом, на котором есть все: лекарства, чай, конфеты, печенье и макароны. Я слушаю про дом.

— Сделали нам ремонт в начале 70-х. Здесь раньше были большие коридоры, а душ, туалет, кухня — отдельно. За счет коридора эти места появились в квартире. Еще были русские печки здоровые такие — их снесли. У нас одна осталась. Она раньше была дровяная, а потом газовая.

— Теперь вы ей не пользуетесь, да?

— Нету. Всё, весь дом не пользуется. Газ отрезали. А вот эти новые батареи маленькие поставили. Посмотрите, кошмар какой! Я уже руки отморозила, видите, какие красные.

Я сижу в пуховике, поэтому не замечаю холода.

— Замерзаете?

— Конечно, ношу несколько халатов. Два свитера, два платья, халат. И в чем ходим, в том и спим.

Татьяна Петровна рассказывает, что батареи не справляются с отоплением их сорока квадратных метров. Причем к ним есть инструкция — их надо отключать, когда выходишь из дома. Обогреватель греет на метр вокруг. Я замечаю газовую колонку — это при том, что в доме газа нет. Спрашиваю про горячую воду. Но жильцы уже привыкли обходиться без этих благ цивилизации.

— В августе позапрошлого года газ отключили. Там какие-то утечки были. Но мы газовиков не виним. Они тоже не хотят на себя ответственность брать. И мы бы не захотели эту ответственность брать на себя. Поэтому, конечно, они правильно сделали. А в прошлом году в феврале уже два или три пожара было у нас от электропроводки на первом этаже.

Но даже когда газ был, у Татьяны Петровны не заладились отношения с газовой колонкой — она боялась, что рванет. И потом, в зависимости от напора воды она могла погаснуть, а намыленным из ванной до нее не набегаешься. Говорит, ей проще воду нагреть. Но сейчас холода дикие, и невозможно ни помыться, ни постирать — вода сразу стынет. Я слышу, что в ванной все время льется вода из крана. «Надо, чтобы она циркулировала, тогда не замерзнет», — поясняет сын Татьяны Петровны Михаил.

— А как вы готовите?

— На электроплитке. И электрочайник у нас есть. У нас всё оплачено, мы насчет этого не страдаем. У нас на первом плане платежка.

— А потом уже рассчитываем на оставшиеся деньги, как жить, — подтверждает сын.

— А что дальше делать? Вы какой выход видите из ситуации? На что рассчитывать? — мучаю я вопросами жильцов.

— Я не знаю. Я ни на что не рассчитываю, — говорит Татьяна Петровна.

— Ваши соседи хотят расселения.

— Да? А я даже и не знаю.

— Там кто-нибудь живёт? А то я ходила, мне никто дверь не открыл.

Татьяна Петровна перечисляет квартиры, где еще должны жить люди. Я вспоминаю про дверь с табличкой «Полиция». «Да это кто-то прикололся», — смеется Михаил.

Как жить дальше

Мы втроем сидим за столом и у меня почему-то такое чувство, что никого расселять не надо. Здесь, что называется, «своя атмосфера». Надо только, чтобы снова стало тепло.

— Вас обещали переселить в декабре прошлого года. А вы хотите переселиться?

— Я не знаю, это вообще что такое — переезд в таком возрасте? — Татьяне Петровне уже глубоко за 70. — И хочу, и нет, это не очень сладко. А потом, мы здесь уже выросли, здесь сын родился. Я с 10 лет жила здесь с родителями. В моем детстве это было окраиной, а сейчас центр города. Здесь уже каждый камушек знаком. Как-то раз я решила в Заводской район съездить, посмотреть, что там. Приехала как в чужой город. Думала, потеряюсь, дорогу домой не найду. Поэтому нам дико куда-то переезжать… А надо. Вот сколько здесь можно жить-то? На холоде.

— А теперь сколько будем замерзать-то, неизвестно, — говорит Михаил. — Поэтому лучше бы расселили. Ну, конечно, я бы хотел жилье в этом районе.

— У меня ноги уже не ходят. Еле-еле дохожу. Во-вторых, в туалет не могу долго терпеть. Возраст уже такой. И поэтому мне, конечно, тоже здесь бы желательно. Все рядышком. Куда-то ехать на выселки, для нас это уже ссылка.

— А кто-нибудь приходил, что-то предлагали?

— Никто не приходил, никто ничего не говорил. В общем, такие дела. Но я смотрю, такие дома, как у нас, везде по городу сносят.

Михаил смеется: «кто ж его снесет — он же памятник». И недоумевает, кто отвечает за них — за такие вот памятники в аварийном состоянии. Татьяна Петровна опять вспоминает купца Горина, именем которого назван дом. И удивляется, откуда это, ведь все раньше только и говорили про детскую колонию. Она рассказывает, что один раз мужчина приходил с печальными глазами и вспоминал, что еще мальчишкой здесь содержался, а агрессивных детей «даже спускали в подвал».

— Потом какой-то Горин, о нем никогда никто не слышал. Купец вроде какой-то был.

— Ага. Ну, барыга. Как мне мужики на работе говорят: «Кто такой купец? Торгаш, купи, продай». Говорят, он еще меценатом был, какую-то ерунду говорят.

Михаилу 55 лет. Я ему говорю, что он хорошо сохранился.

— Конечно. Мы не курим, не пьём. Не воруем, — отвечает Татьяна Петровна. — У меня отец работал прорабом всю жизнь, строил погранучилище, много чего строил. Но никогда он оттуда и гвоздя не взял. Поэтому у нас других квартир и нету. А если бы хапал обоими руками, конечно, может, что-нибудь и было. Я была чертежницей, тоже сколько всего могла бы натаскать. Но никогда в жизни ничего не брала. Зачем это надо. Потом придется краснеть перед начальством.

Татьяна Петровна — гравер-ретушёр по тарифной сетке. Работала в саратовском филиале Московского проектного института, который в эпоху без интернета производил карты на весь СССР и соседние страны. Например, печатали карты по истощению земель

— Хотите я вам свою работу покажу?

Татьяна Петровна исчезает в маленькой комнатке за занавеской, похожей на чулан. Появляется с рулоном карт на казахском языке.

— Хотите вам листочек подарю?

Я не смею отказаться. Раритет. Такой же, как этот аварийный дом.